Неточные совпадения
Собакевич отвечал, что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но что он не ручается за то, что случится вперед, что если они попримрут во
время трудностей переселения в дороге, то не его вина, и в том властен Бог, а горячек и разных смертоносных
болезней есть на свете немало, и бывают примеры, что вымирают-де целые деревни.
По убеждению его выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно
болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько
времени после него, судя по индивидууму; затем проходят, так же как проходит всякая
болезнь.
Добрые люди понимали ее не иначе, как идеалом покоя и бездействия, нарушаемого по
временам разными неприятными случайностями, как то:
болезнями, убытками, ссорами и, между прочим, трудом.
Я не виню вас, и Бог мне свидетель, что я, увидев вас во
время вашей
болезни, от всей души решился забыть всё, что было между нами, и начать новую жизнь.
Он увидал ее всю во
время ее
болезни, узнал ее душу, к ему казалось, что он никогда до тех пор не любил ее.
Вспомнив еще раз об Алексее Александровиче, она вспоминала и
время своей
болезни после родов и то чувство, которое тогда не оставляло ее.
Страх такой меня взял, братцы мои: время-то позднее, да и голос такой
болезный.
Наконец, миль за полтораста, вдруг дунуло, и я на другой день услыхал обыкновенный шум и суматоху. Доставали канат. Все толпились наверху встречать новый берег. Каюта моя, во
время моей
болезни, обыкновенно полнехонька была посетителей: в ней можно было поместиться троим, а придет человек семь; в это же утро никого: все глазели наверху. Только барон Крюднер забежал на минуту.
Много ужасных драм происходило в разные
времена с кораблями и на кораблях. Кто ищет в книгах сильных ощущений, за неимением последних в самой жизни, тот найдет большую пищу для воображения в «Истории кораблекрушений», где в нескольких томах собраны и описаны многие случаи замечательных крушений у разных народов. Погибали на море от бурь, от жажды, от голода и холода, от
болезней, от возмущений экипажа.
От этой
болезни, со страшными истерическими припадками, больная
временами даже теряла рассудок.
Список был длинный; четверо из свидетелей не явились: Миусов, бывший в настоящее
время уже в Париже, но показание которого имелось еще в предварительном следствии, госпожа Хохлакова и помещик Максимов по
болезни и Смердяков за внезапною смертью, причем было представлено свидетельство от полиции.
Он мог очнуться и встать от глубокого сна (ибо он был только во сне: после припадков падучей
болезни всегда нападает глубокий сон) именно в то мгновение, когда старик Григорий, схватив за ногу на заборе убегающего подсудимого, завопил на всю окрестность: «Отцеубивец!» Крик-то этот необычайный, в тиши и во мраке, и мог разбудить Смердякова, сон которого к тому
времени мог быть и не очень крепок: он, естественно, мог уже час тому как начать просыпаться.
Не зная ничего в медицине, рискну высказать предположение, что действительно, может быть, ужасным напряжением воли своей он успел на
время отдалить
болезнь, мечтая, разумеется, совсем преодолеть ее.
Вследствие всех сих соображений и могло устроиться некоторое внутреннее влияние в монастыре на больного старца, в последнее
время почти совсем уже не покидавшего келью и отказывавшего по
болезни даже обыкновенным посетителям.
В последнее
время от припадков
болезни он становился иногда так слаб, что едва бывал в силах выйти из кельи, и богомольцы ждали иногда в монастыре его выхода по нескольку дней.
— Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную правду, — как-то яростно даже вскричал Иван. — Ты ложь, ты
болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить, и вижу, что некоторое
время надобно прострадать. Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны… моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых. С этой стороны ты мог бы быть даже мне любопытен, если бы только мне было
время с тобой возиться…
Доктор Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая
болезнь Смердякова несомненна, и даже удивились вопросу: «Не притворялся ли он в день катастрофы?» Они дали ему понять, что припадок этот был даже необыкновенный, продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя очень возможно (прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется отчасти расстроен «если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное
время».
Это есть
болезнь национальности, она раскрывается особенно в наше
время.
Он вспомнил, как в последнее
время ее
болезни он прямо желал ее смерти.
В «дворянских» отделениях был кейф, отдых, стрижка, бритье, срезание мозолей, ставка банок и даже дерганье зубов, а «простонародные» бани являлись, можно безошибочно сказать, «поликлиникой», где лечились всякие
болезни. Медиками были фельдшера, цирюльники, бабки-костоправки, а парильщики и там и тут заменяли массажисток еще в те
времена, когда и слова этого не слыхали.
Крюкова до последнего
времени находилась в обыкновенном заблуждении чахоточных, воображая, что ее
болезнь еще не слишком развилась, потому и не отыскивала Кирсанова, чтобы не вредить себе.
Natalie занемогла. Я стоял возле свидетелем бед, наделанных мною, и больше, чем свидетелем, — собственным обвинителем, готовым идти в палачи. Перевернулось и мое воображение — мое падение принимало все большие и большие размеры. Я понизился в собственных глазах и был близок к отчаянию. В записной книге того
времени уцелели следы целой психической
болезни от покаяния и себяобвинения до ропота и нетерпения, от смирения и слез до негодования…
В их решении лежало верное сознание живой души в народе, чутье их было проницательнее их разумения. Они поняли, что современное состояние России, как бы тягостно ни было, — не смертельная
болезнь. И в то
время как у Чаадаева слабо мерцает возможность спасения лиц, а не народа — у славян явно проглядывает мысль о гибели лиц, захваченных современной эпохой, и вера в спасение народа.
Действительно, перебирая то
время, становится больно, как бывает при воспоминании похорон, мучительных
болезней, операций.
С необычайной остротой и силой я пережил страшную
болезнь времени.
Я мог быть истерзан моей собственной
болезнью и
болезнью близких, мог быть несчастен от очень тяжелых событий жизни и в то же
время испытывать подъем и радость творческой мысли.
Моя
болезнь заключалась в том, что я упреждал события во
времени.
Время всегда было для меня настоящей
болезнью.
У меня всегда была настоящая
болезнь времени.
Это был тот кризис, которого с замирающим сердцем ждал доктор три недели. Утром рано, когда Зося заснула в первый раз за все
время своей
болезни спокойным сном выздоравливающего человека, он, пошатываясь, вошел в кабинет Ляховского.
Мы должны вернуться назад, к концу апреля, когда Ляховский начинал поправляться и бродил по своему кабинету при помощи костылей. Трехмесячная
болезнь принесла с собой много упущений в хозяйстве, и теперь Ляховский старался наверстать даром пропущенное
время. Он рано утром поджидал Альфонса Богданыча и вперед закипал гневом по поводу разных щекотливых вопросов, которые засели в его голове со вчерашнего дня.
Для этих мыслей у Надежды Васильевны теперь оставалось много свободного
времени:
болезнь мужа оторвала ее даже от того мирка, с которым она успела сжиться на приисках.
Например, нагрузка и выгрузка пароходов, не требующие в России от рабочего исключительного напряжения сил, в Александровске часто представляются для людей истинным мучением; особенной команды, подготовленной и выученной специально для работ на море, нет; каждый раз берутся всё новые люди, и оттого случается нередко наблюдать во
время волнения страшный беспорядок; на пароходе бранятся, выходят из себя, а внизу, на баржах, бьющихся о пароход, стоят и лежат люди с зелеными, искривленными лицами, страдающие от морской
болезни, а около барж плавают утерянные весла.
Почти всё
время поп Семен проводил в пустыне, передвигаясь от одной группы к другой на собаках и оленях, а летом по морю на парусной лодке или пешком, через тайгу; он замерзал, заносило его снегом, захватывали по дороге
болезни, донимали комары и медведи, опрокидывались на быстрых реках лодки и приходилось купаться в холодной воде; но всё это переносил он с необыкновенною легкостью, пустыню называл любезной и не жаловался, что ему тяжело живется.
Игра в штос туманит головы, как дурман, и каторжный, проигрывая пищу и одежду, не чувствует голода и холода и, когда его секут, не чувствует боли, и, как это ни странно, даже во
время такой работы, как нагрузка, когда баржа с углем стучит бортом о пароход, плещут волны и люди зеленеют от морской
болезни, в барже происходит игра в карты, и деловой разговор мешается с картежным: «Отваливай!
В настоящее
время чаще всего эту
болезнь привозят с собой арестанты на пароходах Добровольного флота.
Надо признаться, что ему везло-таки счастье, так что он, уж и не говоря об интересной
болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну можно ли лечиться от идиотизма, представьте себе это?!!), мог бы доказать собою верность русской пословицы: «Известному разряду людей — счастье!» Рассудите сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти отца, говорят, поручика, умершего под судом за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы, а может быть, и за пересыпанную с излишком дачу розог подчиненному (старое-то
время помните, господа!), наш барон взят был из милости на воспитание одним из очень богатых русских помещиков.
Епанчины узнали о
болезни князя и о том, что он в Павловске, только сейчас, от Коли, до того же
времени генеральша была в тяжелом недоумении.
Времена пошли неблагоприятные, подули с севера все доброе и истинное мертвящие холодные ветры, необходимо их переждать и беречь себя как можно осторожнее, чтобы не получить
болезни.
— Не дай Бог как эти
болезни привяжутся, — замечает отец, который в последнее
время стал сильно недомогать.
— Что про меня, старуху, спрашивать? — ответила Манефа. — Мои годы такие: скорби да
болезни. Все почти
время прохворала, сударыня… Братец Патап Максимыч приказал вам поклониться, Аксинья Захаровна, Настя с Парашей…
И Пантелей и Никитишна обошлись с Алексеем ласково, ничего не намекнули… Значит, про него во
время Настиной
болезни особых речей ведено не было… По всему видно, что Настя тайну свою в могилу снесла… Такими мыслями бодрил себя Алексей, идя на зов Патапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало.
При нашей личной встрече он сразу взял тот простой и благожелательный тон, который показывал, что, если он кого признает желательным сотрудником, он не будет его муштровать, накладывать на него свою редакторскую ферулу. Таким он и оставался все
время моей работы в «Отечественных записках» при его жизни до мучительной
болезни, сведшей его в могилу, что случилось, когда я уже жил в Москве.
О его последней
болезни и смерти я писал в свое
время и резюмировал итоги нашего знакомства в книге"Столицы мира".
Болезнь эта прежде всего выразилась в том, что все стало временным, т. е. исчезающим и возникающим, умирающим и рождающимся; все стало пространственным и отчужденным в своих частях, тесным и далеким, требующим того же
времени для охватывания полноты бытия; стало материальным, т. е. тяжелым, подчиненным необходимости; все стало ограниченным и относительным; третье стало исключаться, ничто уже не может быть разом А и не-А, бытие стало бессмысленно логичным.
Конец мировой трагедии так же предвечно дан, как и ее начало; само
время и все, что в нем протекает, есть лишь один из актов трагедии,
болезнь бытия в момент его странствования.
И веру в себя недостаточно завоевать раз; приходится все
время завоевывать ее непрерывно. У больного
болезнь затягивается; необходимо зорко следить за душевным состоянием его и его окружающих; как только они начинают падать духом, следует, хотя бы наружно, переменить лечение, назначить другое средство, другой прием; нужно цепляться за тысячи мелочей, напрягая всю силу фантазии, тонко считаясь с характером и степенью развития больного и его близких.
Как ни берегись, а может быть, через год в это
время я уже буду лежать, пораженный pemphigo foliaceo; вся кожа при этой
болезни покрывается вялыми пузырями; пузыри лопаются и обнажают подкожный слой, который больше не зарастает; и человек, лишенный кожи, не знает, как сесть, как лечь, потому что самое легкое прикосновение к телу вызывает жгучие боли.
Везде, на каждом шагу, приходится быть актером; особенно это необходимо потому, что
болезнь излечивается не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила в борьбе с
болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое
время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по отношению к пациентам, обращающимся ко мне в первый раз; я видел в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что это вовсе не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Не существует хоть сколько-нибудь законченной науки об излечении
болезней; перед медициною стоит живой человеческий организм с бесконечно сложною и запутанною жизнью; многое в этой жизни уже понято, но каждое новое открытие в то же
время раскрывает все большую чудесную ее сложность; темным и малопонятным путем развиваются в организме многие
болезни, неясны и неуловимы борющиеся с ними силы организма, нет средств поддержать эти силы; есть другие
болезни, сами по себе более или менее понятные; но сплошь да рядом они протекают так скрыто, что все средства науки бессильны для их определения.